Логотип Логотип 2

на главную

Эмоции и здоровье

Б. И. Кочубей, кандидат психологических наук

В последние годы в солидных медицинских журналах и книгах замелькало все чаще и чаще тяжеловесное слово, новый, с непривычки непонятный термин — алекситимия. Хотя слово это греческое, оно было неизвестно древним грекам, да и еще 10 лет назад знающие этот язык восприняли бы его как странный неологизм. «А» — отрицание, частица «не»; «лексис» — слово, оборот речи (тот же корень, что и в слове «лексикон»); «тимос» — настроение, эмоции. Итак, алекситимия — неумение говорить о своих эмоциях.

Хорошо известно, что у разных людей эмоциональный словарь имеет разный объем. Один умеет только «ловить кайф»: другой знает кроме «радости» еще и «удовольствие», и «восторг», и «наслаждение», и просто «чувство бодрости», и много других оттенков положительных эмоций. У одного все негативные переживания обозначаются словом «скучно», другой различает тоску и печаль, уныние и меланхолию.

Однако до последнего времени все это считалось не таким уж важным. Технократические ценности, которые в течение десятков лет внушались нам взамен и под видом гуманистических, вообще игнорировали существование эмоционального мира человека, а уж детальный анализ эмоциональных переживаний с точки зрения «человека дела» представлялся бессмысленным занятием рефлексирующих нытиков и бездельников. Когда природа из храма превращается сначала в слесарную мастерскую, а затем в огромный химический завод, то и человек деградирует сначала до «работника», затем теряет даже суффикс, и его идеалом становится робот — существо, вообще не имеющее эмоций, и не живущее, а лишь исправно функционирующее.

С другой стороны, основной оппонент технократического индустриализма — романтизм с его культом природы, простых и сильных чувств, здорового, животного начала в человеке, с его презумпцией «естественности» также не способствовал развитию навыков анализа эмоционального мира. Своего наивысшего развития этот романтический культ достиг в ницшеанстве, в котором «жизнь» — свободное самовыражение творческих сил — постоянно противопоставляется «культуре», полной запретов и сковывающих человека условностей. Если технократический идеал лишен эмоций напрочь, то романтический — не анализирует их, а выражает естественно и непринужденно. В своем отрицании культуры, следовательно, крайности сходятся.

Однако исследования последних лет показывают, что словарь наших чувств вовсе не такая бессмысленная роскошь, как казалось многим. Группа психологов и психиатров подсчитала, как часто встречается алекситимия среди здоровых и больных различными распространенными заболеваниями. Оказалось, что люди, чья эмоциональная речь особенно бедна, чаще других страдают стенокардией, гипертонической болезнью; особенно часто у них встречается заболевания желудочно-кишечного тракта, главным образом хронические гастриты, язвенная болезнь желудка и 12-перстной кишки. Следует специально подчеркнуть следующее обстоятельство: нет никаких оснований считать, что у них недостаточно развиты эмоции; они способны чувствовать и переживать столь же глубоко, как и другие люди. Но говорить об этих чувствах они не умеют.

Вопрос о том, как причины многих распространенных болезней связаны с особенностями личности, психического склада больного, интересовал еще врачей прошлого столетия. А после того как американский врач и психофизиолог П. Александер в 40-е годы нашего столетия сформулировал концепцию психосоматической медицины, стали активно развиваться представления о психологических характеристиках, формирующих склонность к гипертонии и ишемической болезни сердца, диабету и бронхиальной астме... Считалось, что агрессивность и фанатичная преданность работе характерны для лиц, предрасположенных к болезням сердца; скрытность и пессимизм — для тех, кто может заболеть язвенной болезнью, и т. д. Понятие алекситимии позволило предположить, что в основе самых разнообразных личностных вариантов, ведущих (при неблагоприятных условиях) к возникновению болезни, лежит единый психофизиологический дефект; какое конкретное заболевание разовьется, зависит от того, какие дополнительные факторы направляют и оформляют механизм этого дефекта.

В чем заключается этот основной механизм, до конца еще не ясно. Понятно лишь, что эмоциональный разряд, формирующийся в глубинах нашего мозга, требует выхода, а прямой выход в виде непосредственного проявления эмоции, увы, — как бы об этом ни мечтали романтики — невозможен. Если бы каждая наша эмоция непосредственно выплескивалась бы на окружающих, была бы немыслима ни семейная, ни общественная жизнь. Поэтому эмоция нуждается в переработке, и, хотя, возможно, существует много способов такой переработки, наиболее очевидный из них — это возможность логически, с помощью словесного аппарата проанализировать наши переживания.

Таким образом, мысль, высказанная еще в начале нашего века, — о том, что путь к излечению лежит через осознание, — получает в недавних исследованиях неожиданное подтверждение. Конечно, человек никогда не осознает и не сможет проговорить «до конца» (до какого конца?) все нюансы своих душевных переживаний. В этом смысле призыв «познать самого себя» столь же бесплоден, как и познать весь материальный мир. Однако хорошо известно, что, не надеясь на познание мира «в целом», мы все же извлекаем немалую пользу из наших, всегда неполных, незаконченных, порой отрывочных сведений в области физики, химии, биологии. Точно так же отнюдь не бесполезно, оказывается, хотя бы частичное познание нашей внутренней вселенной. Осознавая наши чувства, мы в какой-то мере овладеваем ими, отстраняемся от них, преобразуем их в форму, не оказывающую разрушительного воздействия ни на окружающих людей, ни на наш собственный организм.

Видимо, пришла пора отказаться от старого предрассудка, будто, выражая наши чувства (и мысли) в словах, мы просто сигнализируем другим людям о наличии этих чувств и мыслей. Функция передачи другому человеку (как говорят специалисты, коммуникативная функция речи), конечно, существует, но она не является ни самой важной, ни доминирующей. Коммуникация — это то, с чего начиналась речь у наших далеких предков. Крича и жестикулируя, они сигнализировали своим сородичам о чем-то, волнующем и беспокоящем их, старались привлечь внимание к себе, к своему состоянию (экспрессивная функция речи). Но было бы наивно думать, что, пройдя путь от палеолита до Шекспира и Пушкина, язык не изменил своих функций и по-прежнему является всего лишь «второй сигнальной системой». С одной стороны, разговаривать ведь можно и с самим собой. С другой — внеязыковые способы общения могут гораздо лучше передавать наши чувства, чем язык. Жест, мимика, поза, интонация голоса — все это сигнализирует нам об эмоциях другого человека гораздо точнее, чем слова, которые — мы знаем — так часто бывают неискренними. Эмоциональный словарь если и служит средством общения, то во всяком случае это далеко не главная его задача.

В словах мы не просто передаем свое состояние другим (для этой цели они не лучшее средство), но оформляем, изменяем и облагораживаем это состояние, «окультуриваем» его. «Печаль моя светла» — это не просто красивое выражение эмоции, это действительно другая, более совершенная эмоция, чем, например, просто грусть. Мужчина, называющий свои отношения с женщиной не адюльтером, а любовью, не просто использует другое слово — он действительно относится к ней по-другому. Так ли уж нужен язык для выражения наших чувств, когда наше тело предоставляет для этого столько выразительных средств? Однако, не пользуясь словами, мы губим ростки того истинно человеческого (не машинного и не животного), которое составляет нашу суть, мы оставляем неразвитыми богатейшие возможности нашего существования. Бессловесность погружает нас во мрак.

Основы овладения языком эмоций закладываются в раннем детстве, причем особенно важными здесь являются 2—4-й годы жизни. Первые словесные выражения эмоций приурочиваются приблизительно к 1,5 годам, а около 2 лет ребенок уже может говорить о причинах своих переживаний: «Мне грустно, потому что...» Интересно, что ребенок, с которым родители хотя бы немного говорят о его внутреннем мире, умеет объяснить причину своих эмоций раньше, чем причину какого-либо нейтрального ощущения. Ребенку легче объяснить себе, почему он радуется или плачет, нежели почему он что-то знает или понимает.

Другой критический период — школьные годы. Изучение родного языка и литературы должно способствовать развитию эмоционального словаря, утончению и углублению представлений о себе, о своих эмоциональных связях с миром, с окружающими людьми. К сожалению, это происходит далеко не всегда. Вместо того чтобы научить ребенка развивать мир своих образов и чувств, отражая и удваивая его в мире понятий, школа обильно снабжает наших детей словесными штампами, стереотипными оборотами, которые ровно ничего не выражают, кроме умения говорить, «как все», а следовательно, мыслить, «как все», и чувствовать «как все». В таких словесных штампах теряется связь с логикой, с понятийным мышлением — слово утрачивает свою сущность, превращаясь в «дурную вербальность», проще говоря, в «сотрясение воздуха». Так тупится и ржавеет булатный кинжал, употребляемый исключительно для чистки картофеля. Еще в 20-е годы известный американский лингвист Ч. Сэпир писал, что языком мы слишком часто пользуемся не для понятийного анализа, а для других, значительно более примитивных целей. «Это похоже на то, — писал он, - как если бы огромная электростанция работала только на одну тусклую электрическую лампочку».

Драгоценное слово разменивается в слова. «Вначале было слово. Потом появилась Фраза» — так, со свойственным ему четким лаконизмом, обозначил ситуацию Станислав Ежи Лец. Начатое еще школой, грязное дело засорения наших мозгов пустословием, отравления экологической среды нашей души успешно продолжают средства массовой информации. Вспомним, как еще совсем недавно стандартизованная до последнего предела (даже интонации абсолютно стандартны!) речь большинства теле- и радиокомментаторов, размноженная миллионами телевизионных и радиоприемников, отпечатывала в нашем сознании однозначно закрепленное эмоциональное значение каждого слова, каждого ударения, так что ни о каком выражении собственного отношения к событию не могло быть и мысли. Такая ситуация вела к девальвации эмоциональных слов, которые превращались в изношенные тряпки и становились — в особенности для молодых людей — символами отчуждения. Словесные штампы порождали штампы чувств, таких, как чувства глубокого удовлетворения, законной гордости и единодушного одобрения, которые мы столь часто испытывали в минувшее десятилетие.

Чем больше мы стараемся развивать эмоциональную речь ребенка, чем больше мы обращаем внимания на его способность анализировать свои чувства, тем в большей степени обогащается его внутренний мир, тем лучше он понимает эмоции других людей. И хотя в нашей педагогической литературе эмоциональному воспитанию уделяется большое внимание, эта сторона, как правило, остается незамеченной. Причин для этого, по меньшей мере три. Две из них мы уже называли: во-первых, разговоры об эмоциях вообще принято считать несерьезными; во-вторых, наше воспитание в обстановке клишированных речей породило отчуждение между словом и чувством, недоверие к слову. Но есть еще и третья причина, связанная с первыми двумя.

В сознании многих людей существует стереотипное представление о сдержанности как образцовом качестве хорошо воспитанного человека (особенно мужчины). Умение прятать свои чувства считается признаком культурного человека. «Ни один мускул не дрогнул на его лице», — читаем мы и понимаем: речь идет о настоящем джентльмене. Конечно, есть ситуации, где сокрытие своих чувств необходимо: так, разведчик, испытывая страх перед возможным провалом, должен во что бы то ни стало скрыть его от окружающих, иначе провал неизбежен. Однако разведчиков среди нас немного, и ориентироваться на столь экзотические ситуации, наверное, не стоит. Стремление скрыть от окружающих свой внутренний мир ведет к тому, что эмоции начинают «вылезать» в самых неподходящих местах. И тогда мы внезапно срываемся на нашем ни в чем не повинном ребенке. Или — столь же внезапно — попадаем в больницу.

Властвовать собой вовсе не означает держать себя в узде. В управлении своими чувствами (так же как в управлении людьми) диктатура — самый примитивный, но далеко не самый эффективный способ. Понимать свои чувства и бережно обрабатывать их гораздо труднее, но и гораздо полезнее как для самого человека, так и для всех, кто его окружает. Культурный человек отличается от дикаря не тем, что он обучен не давать воли своим эмоциям, не распускать их, а тем, что он умеет работать с этими чувствами, развивать их, культивировать и направлять их движение. Воспитание чувств — не сдерживание и не выкорчевывание с корнем, а душевный труд и неустанная забота. Будем же возделывать свой эмоциональный мир, эмоциональный мир наших детей, подобно тому как садовник возделывает свой сад. Не будем забывать о том, что мы не только обогащаем чувства ребенка, не только делаем его жизнь богаче и полноценнее, но и укрепляем его здоровье, обучая его анализировать свои чувства с помощью того могучего оружия, которое так выделяет человека среди других живых существ, — с помощью слова.

Reklama: